05:26 

Миди 2 лвл

Kerr Avon
—Avon, this is stupid! —When did that ever stop us?

Название: Солнцестояние
Переводчик: Kerr Avon
Бета: emuna12345
Оригинал: Solstice by Sally Mn (sallymn), разрешение от автора получено
Ссылка на оригинал: archiveofourown.org/works/16157
Размер: миди, 9016 слов в оригинале
Источник: Blake’s 7
Пейринг/Персонажи: Керр Эйвон, Родж Блейк, Вила Рестал
Категория: джен
Жанр: драма, PGP
Рейтинг: G
Краткое содержание: Вила рассказывает, что произошло после событий на Гауде Прайм.
Предупреждение: спойлер к концовке сериала

Солнцестояние

21 декабря по Старому календарю. День зимнего солнцестояния.

Жара. Там, на улице, жарко и сухо. Впрочем, и в доме, в безопасном убежище Блейка, тоже сухо. Ни капли спиртного! Только сома, а её берегут для больных и раненых. Я трезв, как стёклышко… Стёклышко… Такое прозвище в дельта-секторе было почему-то у тамошнего судьи. Вот уж кого я никогда трезвым не видел! Хотя, может, он именно на меня так реагировал. Увидит – и обязательно надо что-нибудь выпить, чтобы снять стресс.
Ох, если б только я не был трезв!
Нет, можно было бы попытаться прошвырнуться до медблока и прикинуться умирающим. Впрочем, в случае с Калли это никогда не срабатывало. А здесь… Здесь я понятия не имею, что где расположено, придётся искать наудачу, и можно случайно столкнуться с ним. Не знаю, где он сейчас, и спрашивать не собираюсь. Но видеть его не хочу. После всего, что он сделал с нами со всеми, а особенно со мной… и с Блейком, не хочу.
– В этом убежище безопасно, – сказала темноволосая женщина из новой команды Блейка, когда нас сюда везли. И это мне понравилось.
На Ксеноне безопасно не было, даже до того, как нам пришлось взорвать базу – из-за людей, с которыми я вынужден был там жить.
– На Гауде Прайм у нас их двенадцать. И есть ещё несколько на планетах неподалёку, но где, я не могу тебе рассказать, извини. Пока Блейк не разрешит – не могу.
Я быстро киваю. Может, даже слишком быстро. Впрочем, я и не собирался задавать подобные вопросы. Зачем мне всякие там координаты? Достаточно знать, что мы направляемся туда, где безопасно. Всё остальное неважно…
– Блейк всё ещё жив?
Я чувствую, будто у меня внутри что-то оттаяло. Не всё, конечно, – оставались ещё куски льда с выгравированными на них именами Сулин, Таррант и Дэйна… были и другие льдинки, постарше – но что-то всё же оттаяло.
– Скорее, не мёртв, – ответила она, немного запнувшись на последнем слове.
Она невысокая и какая-то невзрачная. Наверное, дело в контрасте между миниатюрным вариантом экипировки охотника за головами и огромным огнемётом, висящим у неё на плече. А вот ножки, насколько их можно видеть, похоже, красивые.
– Не мёртв. Но и живым его назвать наши доктора пока тоже не могут. Ему нужна операция.
В её огромных холодных глазах, несмотря на внешнюю стойкость, читается испуг. Напуган и я.
Где бы раздобыть столько сомы, чтобы утонуть в ней? Утопить мои невзгоды и образы, что постоянно возникают перед глазами.
Хоть бы прекратилась эта жара.
Хоть бы…
Я не знаю, чего хочу, но чего-то хочу.

***
Нет, я не жалуюсь. Чего сейчас-то жаловаться? Но почему им не пришло в голову построить свои убежища в каком-нибудь более приятном месте? Там, снаружи, словно установлена плавильная печь – жар так и поднимается от земли. Воздух такой неподвижный и тяжёлый, что даже больно дышать. И вокруг лишь мёртвая трава, мёртвые деревья, выжженная земля и пустое жаркое ослепительно-синее небо.
Ещё один райский уголок в понимании Блейка – у него страсть к подобным местам. Ноэль говорит, что сегодня самый жаркий день в году в южной части Гауды Прайм. И самый длинный. Наверное, так оно и есть. Он уже длится целую вечность и не думает заканчиваться.
С тех пор, как мы нашли Блейка, если эту замечательную встречу, о которой никто не просил, можно так назвать, прошло уже десять часов. Да, я бы сказал, блистательное событие!
А теперь – обломки «Скорпиона» разбросаны по всему лесу до самого севера. Раб последовал вслед за Зеном туда, откуда не возвращаются. Дэйна, беспощадная красотка Дэйна, точно мертва. Сулин и Таррант? Про них ничего не известно, их тела так и не нашли, когда всё закончилось. Да я и не знаю, хочу ли я это знать. Сам я жив – и это удивительно даже для меня. И, конечно же, он жив тоже. Эйвон. И Блейк…
Они думают, что он выживет. Они хотят, чтобы он выжил. Но не могут этого обещать. И никто из них – пока – не знает, как так получилось, что в него стреляли.
– Ты видел, что произошло? – спросила меня темноволосая женщина, Ноэль, её зовут Ноэль, и хоть внешне она и не очень, но милая.
И именно тогда я – мы – я понял, что никто не знал, что в Блейка стрелял Эйвон. Никто, кроме меня и его самого.
– Не совсем… – протянул я и взглянул на него – он сидел на другом конце флайера.
Он, похоже, вопроса не расслышал. Так и сидел, уставившись на собственные руки. Он уже давно так сидел.
Ноэль протянула мне фляжку с какой-то противной сладкой жидкостью коричневого цвета. Наверное, что-то полезное. Другую такую же фляжку она протянула ему, но он и не заметил. Они все как-то суетились вокруг него, и меня это раздражало. Он был ненамного бледнее обычного, но они же не знали, что это практически его нормальный цвет кожи. Ну, да, на три тона белее белого. И что глаза у него всегда тёмные, холодные и блестящие. И что он никогда много не говорит. А на куртке у него так и осталась застывшая кровь, и он постоянно дотрагивался пальцами до высохших пятен. Не так, чтобы стереть, а так… так… я не знаю как и не хочу этого знать.
Да, теперь мне кажется, что он вообще не произнёс ни слова. Но тогда я не обратил на это внимания.
– Я нашла того, кто стрелял в Блейка, – сказала другая женщина, огромная широкоплечая гамма, чем-то очень смахивающая на Гана. Голос у неё был глубокий и низкий, как у большой доброй собаки.
Я тут же захлебнулся. Ноэль ударила меня по спине, и я сумел произнести:
– Что?!
– У него в руках было кинетическое ружьё. Он был мёртв, разумеется, как и все штурмовики, – женщина-гамма нахмурилась. – Жаль, конечно, но зато вы двое в порядке, и Блейка мы успели вовремя оттуда забрать.
– Возможно, – добавила Ноэль.
– То есть, больше никого нет? И никаких записей того, что произошло? Или…
– Нет. Дэва делал фальшивые записи для камеры безопасности, чтобы не засекли Блейка, если вдруг у кого-то слишком долгая память. А Дэва…
– Дэва?
Смутное воспоминание – вбегает невысокий рыжеволосый человек и тут же падает, сражённый выстрелом.
– Штатный сотрудник станции наблюдения, – добавила Ноэль. – Первый помощник Блейка и настоящей компьютерный гений.
А! Я-то разглядел, как Эйвон почти незаметно вздрогнул.
– И его самый близкий друг.
– А теперь он мёртв, – добавила гамма.
Вот, собственно, и всё. Когда в Эйвона попали из пяти или шести парализаторов, он упал прямо на Блейка, а какой-то безымянный облачённый в униформу идиот выхватил у него ружьё – и с этим самым ружьём его и пристрелили. Вот все и думают, что в Блейка стрелял этот самый Никто. Только я знаю, как всё было, но я ещё не спятил, чтобы им это рассказывать. Они для профилактики могут и меня пристрелить с ним на пару.
Итак, нам повезло… Или, наоборот, не повезло.
Женщина-гамма заговорила снова, и её голос стал мягким и сочувствующим. Всё та же собака, но теперь она пытается приласкать потерявшегося волчонка. Или что-то вроде того. Я встряхнул головой. Он в образе потерявшегося волчонка – не самая приятная картинка, даже в конце более счастливого дня.
– Мы знаем, кто вы, – она перевела взгляд на меня. – Ты Вила Рестал, угадала?
Я сглотнул и пожал плечами.
– Он иногда рассказывал нам о вас, – вставила Ноэль. – Не так часто.
Я не был уверен, хорошо это, или плохо. Просто попытался выглядеть невинным, приличным и безобидным.
Гамма всё ещё смотрела на Эйвона.
– Ты всё видел? Ведь видел?
Молчание. Потом он быстро и резко кивнул, не поднимая взгляда от своих рук.
– Ты Керр Эйвон?
На этот раз он поднял взгляд. На мгновение. Его глаза были почти чёрными и холодными, как ночное небо за окном флайера. Увидев эти глаза, вздрогнул не только я. Ноэль тоже содрогнулась. Ничего не ответив, по крайней мере, словами, он снова отпустил глаза.
После этого они оставили его в покое. Я тоже.

***
Нет, не стану я только ради выпивки соваться в царство смерти. Не сейчас. Не тогда, когда там завтра может умереть Блейк.
Я вспоминаю слова Ноэль про самый длинный день. Странно. На Земле, по крайней мере, там, где я родился, было как раз наоборот. Этот самый день был самым коротким. День зимнего солнцестояния. Так его называли. У старой мамаши Криссмасс, хозяйки воровского притона в дельта-куполе, где я вырос, были эти странные идеи о солнцестоянии. Она их называла древними традициями. Нужно было обязательно дарить подарки. Но почему-то дарили их только ей, сама она никому ничего не дарила. Или ещё все должны были идти попрошайничать… постой-ка, как она это называла? Да, просить милостыню. Дети постарше пели, пока кто-нибудь не платил нам, чтобы мы заткнулись. А те, кто помладше, шарили по карманам, добывая монетки, которые нам не отдали добровольно. Ещё были особые пироги, и мясные пудинги, и конфеты – отвратительная на вкус еда, но мы её ели, потому что были голодны. Обо всём этом и слыхом не слыхивали ни в остальной части куполов, ни в тюрьме, ни в стане борцов за свободу, с которыми я каким-то образом спутался – все они, в основном, были альфы.
И вот теперь я сижу у окна, смотрю на улицу. День подходит к концу. Там жарко и тихо. А мне холодно.


22 декабря по Старому календарю.

Утро. На улице всё ещё жарко.
Говорят, мы скоро сможем повидать Блейка.
Нет, он не пришёл в себя. Все три доктора выглядят такими измученными, будто всю ночь пытались собрать его из останков, и ничего не говорят. Как мне кажется, это может быть и хорошо, и плохо. Скорее, плохо. Если уж Эйвон совершает какую-нибудь глупость, он делает это на совесть.
Забавно. Я уже несколько месяцев не могу самостоятельно уснуть – обязательно надо хлебнуть чего-нибудь. А уж после такого дня, что был вчера, нужна была двойная доза… чего у них тут есть для таких случаев? Но мне ничего не дали, и к счастью, не пригодилось. Я отрубился вскоре после двенадцати и спал сном праведника, спасённого (пока спасённого) и, безусловно, благодарного (на данный момент).
Мне и кошмаров не снилось. Даже после вчерашней бойни. Впрочем, настоящих кошмаров, таких, какие снятся другим, у меня никогда и не бывает. Разве что странные, нелогичные сны, которые вроде как, что-то и значат, а на самом деле – нет. Такой мне сегодня и снился. Сёвалан, которая выглядела почему-то совсем как мамаша Криссмасс, когда напьётся, и я оказались вместе на старом северном кладбище для дельт, и если бы мне не удалось открыть склеп, по виду точь-в-точь сокровищница Зена, то с Блейком должно было произойти что-то страшное. Совсем страшное. Страшнее, чем всё самое страшное, что с ним уже и так произошло. А открыть не удавалось, потому что мои пальцы были измазаны массой для приготовления пудинга и ко всему прилипали.
Я проснулся до того, как мне удалось открыть этот склеп, и почему-то чувствую себя виноватым. Не могу забыть, что когда Эйвон стрелял в него, я просто стоял рядом и ничего не делал. Этого не знает никто из людей Блейка. И надеюсь, никогда не узнает. Но чувство вины-то никуда не денешь.
Иногда мне даже хотелось бы, чтобы мне приснился настоящий, качественный кошмар… Нет, о чём это я? Это же глупо. И мне бы совсем этого не хотелось. Я видел, что творилось с другими, когда они просыпались после ночного кошмара. Нет, не все, конечно. Дэйне, например, снились только приятные, счастливые сны, как она стреляет в Сёвалан, или пронзает Сёвалан копьём, или душит Сёвалан, или протаскивает Сёвалан под килем – понятия не имею, что это значит, но звучит ужасно, – или расчленяет Сёвалан. А Сулин если вообще что-нибудь снилось, то наверняка лишь практика стрельбы по мишени и новые виды оружия.
Но была ещё Калли со своими странными, ужасающими ауронскими снами – она говорила, что сначала они были черно-белыми, потом постепенно становились серыми, а потом всё затопляла вода цвета крови. Эйвону тоже снились кошмары, особенно после Терминала, но он никогда о них не рассказывал, и мы не знали, что именно он видел. Может, Калли, может, своего брата, а может быть, ту женщину, Анну Грант. Или даже Блейка.
О снах Блейка мы не разговаривали никогда.
А ещё был Таррант. Я очень удивился, что такому человеку могут сниться кошмары. Но в последние месяцы снились. Такие, что он иногда просыпался с криками. Он мне рассказывал:
– Всегда одно и то же. Меня не существует. Никогда не существовало. И я знаю об этом и вижу и слышу всё, что происходит в мире, где я никогда не существовал.
Помню, я спросил его, протягивая ему бутылку:
– И там всё хуже, чем на самом деле?
Это был один из тех редких моментов, когда мы были почти друзьями. Его присутствие можно было терпеть. Наверное, и он обо мне то же самое думал, потому что мы сидели и вместе распивали бутылочку.
– Нет.
– Лучше, чем на самом деле?
Интересная мысль, но, если честно, думать о таком не хотелось. Не тогда.
– Нет, не то. Хуже, – он уставился на меня своими неоновыми голубыми глазами, слегка помутневшими от вина, – гораздо хуже. Нет никакой разницы, Вила. Моё существование ничего не меняет. Я никогда не жил, а в мире ничего, совсем ничего не изменилось…
То же самое можно сказать о каждом из нас. Даже о Блейке.
Зачем только я об этом вспомнил? Зачем вспомнил о Тарранте? Теперь я начну размышлять о том, что люди Блейка так и не нашли ни его, ни Сулин, и никто не знает, что с ними произошло. Может, им удалось ускользнуть, когда началась заварушка, и везде были штурмовики и повстанцы, и все друг в друга стреляли, и мы оказались в самом центре всего этого. А может, их убили и закопали в одной из тех ям, что вырыли для убитых штурмовиков, потому что их никто не опознал. Может быть, мы так никогда и не узнаем…
Нет, люди Блейка всё ещё пытаются их найти. Та рослая женщина-гамма (хорошая женщина, зовут Евша, когда надо – пилот, когда надо – кухарка) говорит мне:
– Но есть проблема.
– Что?
Мы сидим в комнате, в которой они здесь оборудовали кухню – несколько пищевых процессоров, огромная морозильная камера и программируемая плита. Я сижу на табурете, смотрю на неё и поедаю то, что они называют кусковым сахаром, хотя для сахара он выглядит странно. Тёмно-лиловые комочки, насыпанные в миску.
– Все следопыты в нашей группе – местные. И все они изображают из себя охотников за головами.
Ужас! Если Сулин жива, то её, возможно, убьют за то, что она убивает тщательно подобранных Блейком убийц.
– Но они хорошие люди. И они не прекращают поиски, – говорит Евша и протягивает мне тарелку с тем, что, по её мнению, составляет «лёгкий завтрак». Громадные куски холодного мяса какого-то местного животного, несколько сырых листьев каких-то местных растений и что-то, по вкусу жутко напоминающее тот напиток, что сварганил Зен под видом шоколада, когда я один-единственный раз уговорил-таки Блейка устроить старинный праздник Беспорядка. А, и ещё высокий холодный стакан с многообещающе шипучей жидкостью, которая на проверку оказывается той самой полезной бурдой, что потчевала меня вчера Ноэль.

Я бурчу что-то про то, куда они подевали все стоящие напитки, а она смотрит на меня, и глаза на её добром лице суживаются.
– Их мы бережём для больных и для раненых, Вила. Ну, и для кулинарных целей, разумеется.
Кулинарных? Так оскорблять хорошую выпивку?! Я даже на целых десять минут забыл, что должен быть несчастным, пытаясь вытянуть у неё бутылочку… или даже четыре. И мне почти удалось – она уже начала поддаваться, – как вдруг открывается дверь и входит Эйвон.
Чёрт бы его побрал. Только его здесь не хватало!
Первое, что я замечаю – выглядит он немногим хуже, чем вчера вечером. Лицо пустое и безжизненное, губы сжаты в такую тоненькую полоску, что их почти не видно, а глаза такие же холодные и отстранённые. Мне кажется, что они стали больше, эти глаза. Или он выглядит меньше, чем обычно. Может, потому, что на нём больше нет этой его кожаной брони. Нет, он по-прежнему одет в чёрное, но это какая-то свободная мягкая, как хлопок, и простая ткань. Никаких серебряных заклёпок.
– Эйвон? – обращается к нему Евша. – Эйвон, тебе удалось вчера отдохнуть?
Он смотрит на неё через всю кухню, резко мотает головой, но не произносит ни слова. Угу, значит он с вечера так и не разговаривает.
– Тебе нужно отдохнуть, прежде чем ты к нему пойдёшь.
Снова этот тон заботливой псицы.
И что эти женщины в нём находят? Не знаю. А хотелось бы понять. И может, даже перенять опыт – иногда полезно.
Она протягивает ему той же бурды, что наливала мне, Эйвон смотрит на стакан невидящим взглядом, но берёт, когда становится понятно, что она может так стоять дольше него.
– Поесть хочешь?
Он будто и не слышит вопроса. Стоит так ещё с минуту, а потом разворачивается и уходит – держа в руках стакан, из которого так и не отпил ни глотка. Евша смотрит ему вслед.
– Он так со вчера и не спал. Николас, один из врачей, говорит, что он просидел возле медблока всё время, пока длилась операция, но даже не спросил, как она прошла. Вила, он вообще говорить-то умеет? Или с ним что-то не так?
– О, да, говорить он умеет! – с удивлением слышу я свой собственный голос.
И тут же понимаю, что лучше прикусить язык, пока не ляпнул, что всего, что с ним не так, не перечислишь и за гаудианский год.
Надо быть осторожным. Евша не знает, что это он стрелял в Блейка. Об этом знаем и должны знать только он и я…

И Блейк – вдруг вспоминаю я. Блейк может умереть, и я этого не хочу, но если он выживет, он очнётся, и он-то знает. Знает, что в него стрелял Эйвон, и что я не помешал Эйвону стрелять в него.
Ох, как бы мне хотелось, чтобы всего этого никогда не случалось!
Чтобы я никогда не улетал с Ксенона, чтобы мы не потеряли «Освободитель», чтобы я остался с Керрил, чтобы после Звезды Один я улетел с Блейком, чтобы мы не потеряли Блейка после Звезды Один, чтобы мы вообще не летали на Звезду Один, чтобы мы не потеряли Гана, чтобы мы не пытались найти Центр управления, чтобы мы вообще ни с кем не сражались, чтобы я не попадал на «Лондон», чтобы я по-прежнему оставался лучшим на Земле жуликом, а ещё лучше, чтобы я вообще не связывался с криминалом.
Как бы я хотел, чтобы эти куски несахара были пропитаны чем-нибудь, что помогло бы мне забыть, как я сюда попал.
Чтобы здесь со мной был ещё хоть кто-то из наших – Сулин, или даже Таррант. Я не хочу оставаться один с Эйвоном. Я не хочу идти к Блейку с Эйвоном, и чтобы с нами больше никого не было. Я не хочу, чтобы он приближался к Блейку.
– Жаль мне его, – качает головой Евша, а я не знаю, о ком она говорит, об Эйвоне, или о Блейке.
Мне даже есть расхотелось. Сижу и смотрю, как она кидает всякие разности в миску – сухофрукты, муку, ещё одну разновидность несахара и какой-то местный вид мороженого. И все это перемешивает. Когда она отворачивается, я зачерпываю пальцем немного этой смеси. Она сладкая, острая и холодная. И ещё в ней точно есть ликёр. И на какое-то мгновение из глубин памяти всплывает смутная мимолётная картинка. Одна из этих традиций мамаши Криссмасс.
Нет. Всё исчезло.


23 декабря по Старому календарю.

Сегодня они нашли Орака. Он оказался сломан.
А Тарранта и Сулин так и не нашли, и не уверены, стоит ли продолжать поиски.
А у Блейка вчера вечером остановилось сердце, поэтому я к нему так и не попал. Мне кажется, они тоже думают, что он умрёт, что они не смогут спасти его.
Ужасная была ночь.
Сегодня люди Блейка заняты. Так заняты, что на нас, на меня и на Эйвона, у них не хватает времени. Нет, они по-своему хорошие. Для кучки неухоженных грозных повстанцев-идеалистов с мозгами набекрень даже очень хорошие. Но я вижу, что они пытаются работать, только чтобы забыть о своих переживаниях. Я тоже хочу забыть о переживаниях и стараюсь придумать себе какое-нибудь несложное занятие, что-то, чем я мог бы им помочь. Поэтому я спускаюсь вниз, в медблок. Там прохладно. Очень прохладно и очень тихо.

Когда я подхожу к медблоку, оттуда выходит доктор Николас – лучший доктор Блейка, и, как мне кажется, главный в этом доме. Вместе с ним какой-то незнакомый человек с лицом летучей мыши. Доктор выглядит таким уставшим и отчаявшимся, что мне становится плохо. Что, если он скажет… скажет…
– Блейк? – я не хочу этого спрашивать, но не спросить не могу.
Я снова вспоминаю про тот сон Тарранта. Нет! Это неправда! Неправда! Кто-то из нас может хоть чуть-чуть изменить этот мир. Кто-то из нас пытался. Хорошо, хорошо, всего один из нас. И посмотрите, где он в результате оказался. Где в результате оказались из-за него мы все.
– Мы подключили его к системе жизнеобеспечения, мы больше ничего не можем сделать.
Доктор Николас садится. У него вид полностью истощённого человека. Внешность у него очень необычная. Совершенно прямые волосы, доброе мертвенно-бледное лицо и глаза, такие бледные, что кажутся белыми.
– Вила, он крепкий парень.
– Он всегда таким был, – бормочу я и слышу, как у меня за спиной открывается дверь. Мне нет нужды оборачиваться, чтобы понять, кто это.
– Но и этот ублюдок, что в него стрелял, хорошо сделал свою работу, – продолжает доктор Николас, и я ещё отчётливее ощущаю, кто именно стоит у меня за спиной. – Одна из пуль задела сердце. Миллиметр в сторону, и он был бы мёртв до того, как мы бы успели что-то сделать. А остальные пули буквально разворотили ему все органы брюшной полости.
Доктор стягивает стерильные перчатки и бросает их в сторону, не смотря ни на меня, ни на человека, стоящего у меня за спиной.
– Мерзавец стрелял так, чтобы убить. Я рад, что его нет в живых, и он не может полюбоваться своей работой.
– Ну, да, – говорю я, пытаясь разобраться, какое из спутанных чувств у меня внутри наиболее важное, и прихожу к выводу, что это самое отвратительное замешательство. – Но тогда не лучше ли было бы, чтобы он остался в живых и знал, что у него ничего не вышло?
– Вероятно, да, если вы думаете, что ему было бы не всё равно.
Доктор Николас смотрит мимо меня.
– Мне сказали, вы хорошо разбираетесь в компьютерах.
Чёрт! Теперь он говорит с Эйвоном, и мне приходится перестать игнорировать тот факт, что он стоит здесь и всё это слушает. Я слегка поворачиваю голову и вижу всё тот же резкий безмолвный кивок, но того, что выражали его глаза, когда говорил доктор Николас, заметить, конечно же, не успеваю.
Он выглядит слишком спокойным. Я знаю его лучше, чем кто бы то ни было… Думал, что знаю, пока не произошёл это случай в шаттле. А если те двое мертвы, и Блейк тоже умрёт, то кроме меня вообще никого не останется, кто бы его хоть как-то знал. Я пытаюсь смотреть на него так, словно смотрю не на него, так, чтобы он не заметил, что я на него смотрю. И то, что я вижу, мне не нравится – как он медленно, очень медленно, слишком медленно потирает руки, как сжаты его губы, и это выражение глаз, которое мне не хотелось бы когда-либо разгадать, и чёрные круги под глазами – этой ночью он, вероятно, тоже не спал.
Чёрт, я не хочу о нём думать. Я не хочу о нём беспокоиться. Пусть он – единственное, что у меня осталось. Пусть бывает так, что иметь рядом хоть кого-то лучше, чем никого. Но это не тот случай.
Если выстрелив в Блейка, он чувствует такую боль, какого чёрта он вообще стрелял?
– Нам очень нужна ваша помощь, если вы в состоянии, – продолжает доктор Николас.
Он говорит спокойным приятным голосом. Так, словно знает о нас лишь то, что мы тоже люди Блейка. Что мы были первыми, и возможно мы лучше тех, кто с ним сейчас. Люди из легенды.
– Вы, вероятно, слышали, наш эксперт погиб во время федеральной атаки. У него была установлена защита в системе, чтобы взломав одну базу, они не могли считать остальные, но нам необходимо убедиться, что эта защита всё ещё работает. Так как, сможете помочь?
Эйвон смотрит мимо него на дверь медблока.
– Пока нельзя. Как только будет можно, я вам сразу же дам знать.
Доктор Николас делает паузу и добавляет:
– Уверяю вас, таким вы и не захотите его видеть.
Он ошибается, но я не собираюсь говорить это вместо Эйвона. Он должен это сделать сам, и прямо сейчас, но, похоже, он ничего не собирается говорить. Понятие не имею, что и кому хочет Эйвон доказать своим молчанием, и хочет ли он кому-то что-то доказывать, но пока он не собирается это молчание прерывать.
– Спасибо. Дариэн, – обращается доктор Николас к человеку с лицом летучей мыши, – проводи, пожалуйста, Эйвона в компьютерный зал.
– А я? – слышу я собственный вопрос и мысленно даю себе пинка.
– Вы хотите ему помочь? – поворачиваются ко мне большие белые глаза.
Я поспешно мотаю головой. Наверное, слишком поспешно. И успеваю заметить какую-то мимолётную искру в глазах Эйвона.
– А, хорошо. Ноэль не помешает во флайере ещё один человек. Она сегодня возвращается на базу, чтобы помочь в поисках ваших друзей.
Я ещё раз мысленно себя пинаю, когда говорю:
– Вы думаете… один из нас должен полететь с ними? Таррант и Сулин знают нас, – я сглатываю, чтобы не высказать ещё какую-нибудь глупость и начинаю думать побыстрее. – Лететь должен Эйвон. Он лучше справится, это же была его идея…
Я почти чувствую его взгляд, и как он дёргается, желая возразить, но даже это не выбивает из него ни единого слова, а я, похоже, не могу остановиться.
– Нет, – перебивает меня доктор Николас. – Это не очень хорошая идея.
Он смотрит на Эйвона, словно оценивает, и то, что видит, ему не нравится. Затем он снова поворачивается ко мне:
– Вы не знаете северные леса так, как знают наши люди. А мне не хотелось бы говорить Блейку, что мы вас потеряли.
Самая нелепая отговорка из тех, какие я слышал с тех пор, как покинул Землю. Я не могу поверить, что Эйвон на это попадётся, но и Эйвон не желает никуда лететь, а так ему и не придётся. Мне тоже никуда не хочется. Поэтому мы оба игнорируем тот факт, что доктор лжёт хуже, чем любой из нас. И мы оба остаёмся.

***
Всё, как обычно. Эйвон удобно устроился в доме и изображает из себя компьютерного гения, а я всю оставшуюся часть утра провожу под палящим солнцем, помогая разобрать двигатель, который старше меня – но всё же в лучшем состоянии, чем двигатель «Скорпиона».
Воздух настолько раскалён, что колышется, а цвета – синего неба, красно-коричневой земли, белых лишённых листьев деревьев – настолько яркие, что на них больно смотреть. Вчера был полный штиль, а сегодня дует ветер, но с ним ещё жарче, поэтому, закончив, я чувствую себя так, словно меня поджарили на раскалённых углях и одновременно растопили. Однако поменьше думать о посторонних вещах мне это помогло.
Я всё ещё жду, что доктора позовут нас. Какая-то часть меня отчаянно ждёт этого, чтобы узнать, что с Блейком всё будет хорошо, а другая – боится. Боится услышать, что произошло самое худшее.
Закончив, я смотрю, как Ноэль и с ней ещё двое улетают на поиски людей, с которыми даже не знакомы. Ну, да, у них есть фотографии. Очень им это поможет, когда Сулин начнёт стрелять, пока они сличают лица со снимками. Но у меня не хватает духу об этом сказать – вдруг тогда доктор Николас передумает, а я не хочу возвращаться туда. Не хотел бы даже ради… ради…
И я понимаю, что действительно не осталось человека, ради которого я мог бы захотеть туда вернуться. Никто из них мне не дорог настолько. Может быть, я вернулся бы ради Гана и Калли, но они мертвы. Может, ради Керрил, но я не успел её достаточно хорошо узнать, чтобы сказать наверняка. Когда-то я пошёл бы на это ради Блейка, но я не уверен, что действительно знаю того человека, которым он стал. Или ради Эйвона. Но мы с ним оба знаем, в какой именно момент всё изменилось. А ради Сулин, Тарранта или Дэйны… Нет, они так и не стали для меня действительно дороги.
На какое-то мгновение мне становится жаль самого себя, и я даже не знаю, почему.

***
Возвращаюсь на кухню. Я проголодался. И хочу пить. Да и надо попытаться вытянуть у Евши бутылочку. Нет, украсть совсем не сложно, но как я могу украсть у неё? Она хорошая женщина. Она одна из людей Блейка, а с людьми Блейка мне всё же хотелось бы дружить. Она могла бы стать очень хорошим другом, а у друзей я красть не могу – ну, разве что кроме друзей больше никого нет, тогда приходится красть у них, ведь больше не у кого.
А если она вдруг узнает, то может пришлёпнуть меня одной рукой.
Она снова делает эту фруктовую смесь – поднимает глаза, улыбается и протягивает мне миску.
– Держи. Помешай, а я пока налью тебе чего-нибудь. Ты, похоже, немного перегрелся.
– Немного.
Я беру миску, смотрю на жирное коричневое фруктовое месиво и на ложку, и тогда оно вдруг появляется передо мной. Неприятное длинноносое лицо старой ведьмы, мамаши Криссмасс, которая суетится на кухне, скупо делясь с нами настоящими фруктами, сахаром и прочими вкусностями, которые она заставила нас украсть на солнцестояние. И слышу её резкий хриплый голос: «Помешай три раза в направлении движения солнца и загадай три желания. Исполнится только одно».
Три желания.
Глупости. Какие ещё желания? Но, с другой стороны, за эти два дня я столько всего желал, что этих желаний хватило бы на сотню, или даже на тысячу пудингов. Да, пусть это глупо, но это же никому не причинит вреда.
Если бы я мог, я бы пожелал снова оказаться с Керрил на той волшебной планете. И… и… и я бы пожелал, чтобы Калли и Ган, и «Освободитель» – Зен – вернулись. А ещё я мог бы пожелать тысячу девиц в красных мехах, или, хотя бы денег, чтобы их купить…
Я пожелал бы, чтобы наше краденое золото, которое украла у нас Сёвалан, было бы выкрадено обратно. Я пожелал бы погибели чёртовой Федерации. Я пожелал бы, чтобы Сёвалан сдохла. И вместе с ней – Эйвон… Хотя, Эйвон пусть живёт, но где-нибудь подальше. Так далеко, чтобы больше не смог причинить нам вреда. А для самого себя я пожелал бы богатства, безопасности и мирной жизни – всего, чего у меня никогда не было. И лучший винный погреб в галактике.
Я пожелал бы жить счастливо и – но уже больше трёх желаний. А исполнится только одно.
– Ещё не готово? – спрашивает Евша, и я подскакиваю и начинаю быстро мешать. Не по направлению движения солнца. Может, оно и глупо, но нельзя же вот так впустую потратить желания. Ничего же не будет плохого, если я просто притворюсь, что желания исполнились, пусть ненадолго, пусть только до того самого момента, когда станет понятно, что нет, не исполнились.
– Вила Рестал? – зовёт какой-то новый незнакомый голос. – Вила, доктор Николас говорит, что вы можете спуститься в медблок.
– Блейк? – мой голос слегка дрогнул.
– Ему немного лучше, – глухо отвечает пришедший за мной, в этом голосе нет надежды, но нет и явного отчаяния. – Ненамного. Доктор Николас говорит, что если вы хотите его видеть, то лучше всего сделать это сейчас.

***
Прежде чем войти внутрь, я замедляю шаги, стараюсь быть спокойным, стараюсь понять, что именно я хочу услышать. Новости меня ждут и плохие, и хорошие. Он снова самостоятельно дышит, его вынули из медицинской капсулы – а Эйвон уже здесь. Я по-прежнему не хочу находиться там вместе с ним, поэтому я отхожу в смотровую кабинку и жду своей очереди.
Блейк лежит на единственной кровати, стоящей посреди скучной тёмной комнаты. В голове кровати установлено медицинское оборудование. Он покрыт белым полотном, под которым не видно повязок, и по всему полотну тянутся всякие провода и датчики – наверное, какой-то специальный диагностический аппарат, вмонтированный в одеяло.
Не знаю, увидел бы меня Эйвон за стеклом смотровой, или нет, если бы поднял взгляд, но мне кажется, он и не собирается смотреть наверх. Я сажусь на стул и просто наблюдаю. Мне же всё равно больше нечем заняться. И я отсюда не уйду, пока не уйдёт он. Я знаю, что сейчас он не может сделать Блейку ничего плохого, даже если б захотел, а я вижу, что он не хочет, но всё равно, на этот раз я не дам ему всё испортить.
Он просто стоит возле кровати Блейка, уставившись вниз, и по его лицу ничего невозможно прочитать. Оно не выражает ни боли, ни гнева, ни удовлетворения… ничего.
Но ведь должен же он хоть что-то чувствовать! Я знаю, когда-то ему нравился Блейк. Больше, чем любой из нас. Даже больше, чем Калли. Пусть даже он его при этом и ненавидел. А я всегда думал, что он его ненавидит, и это чувство сохранилось, иначе, с чего бы он выстрелил? Три раза. Не один раз, а три. Нет, какие-то чувства у него должны были быть.
Время течёт медленно. Я не могу сказать, сколько он уже так стоит и смотрит на Блейка, а я сижу здесь и смотрю на него. В какой-то момент я даже начинаю клевать носом, но мне не приходит в голову выйти и спросить, когда он наконец уйдёт. Часов у меня с собой нет. Я оставил их на улице, и они наверняка сломались. Поэтому я не могу сказать, долго ли он так стоит, но мне кажется, что прошло несколько часов.
Потом, когда я сонно моргаю, но продолжаю смотреть, он подходит ближе. Совсем чуть-чуть, всего на один шаг. Протягивает руку и, почти касаясь пальцем шрама на лице Блейка, проводит ладонью вдоль кожи, поднимается к изуродованному глазу и снова вниз, к губам. Замирает на мгновение, а затем медленно, очень аккуратно подносит палец к губам Блейка, словно пытается почувствовать его дыхание.
Выражение его лица при этом не меняется. А глаз мне не видно.
Да и не хочу я видеть его глаза. Правда. Правда, не хочу.


24 декабря по Старому календарю. Канун рождества.

Похоже, я уснул, пока наблюдал, как Эйвон смотрит на Блейка.
Не знаю, во сколько я проснулся. Мне снился чудесный сон, где я строил в воздухе замок из сливок со вкусом сомы, что бы это ни значило. Но должно быть, прошло уже несколько часов, а может быть, наступило утро. Раннее-раннее утро. Я закоченел. Я с хрустом поворачиваю шею и не чувствую собственной ступни. Эйвон ушёл. С Блейком сейчас два доктора – может, поэтому Эйвон и ушёл.
Это нечестно! Я тоже был с Блейком с самого начала. Может, я самый верный его друг. Поэтому я выхожу к Блейку, стараясь казаться обеспокоенным, а не разбитым. Оба доктора поднимают головы, и один из них улыбается и показывает жестом, что если я хочу, то могу остаться.
И я вдруг понимаю, что не так уж этого и хочу. Я заглядываю в лицо Блейку – и вижу, что это не наш, не мой Блейк. Это совершенно изменившийся и чужой человек. Некто полузнакомый, хуже, чем настоящий. Тогда, на базе, я его испугался. Поэтому и не шелохнулся, когда Эйвон стрелял в него. И даже теперь, лёжа без сознания, он так же пугает меня. И я не хочу, чтобы он умер, не хочу, но одновременно и боюсь того, что он сделает, когда придёт в себя. Когда узнает обо всём.
Старый шрам ужасен. Я не Эйвон, и даже притворяться не хочу, что прикасаюсь к нему. У нас, конечно, тоже есть свои шрамы, но они внутри. Они есть и у Эйвона, и у Тарранта, и у Сулин, были и у Дэйны – всем нам за последний год пришлось многое пережить. Но внешне они все оставались красивыми. Всего-то и было, что взгляды и лица стали жёстче, а голоса и слова – резче. На Ксеноне всегда было холодно. Даже когда не было.
Я отрываю взгляд от лица Блейка и смотрю на его руки, большие, сильные, знакомые руки. Чистые, но огрубевшие, мозолистые, а значит, не такие уж и знакомые. Как и лицо – всё то, да не то. На левой руке тоже шрамы. Бледная рваная линия тянется вдоль тыльной стороны ладони к запястью. Ох! Как я сразу не заметил? Не хватает среднего пальца – его словно вырвали.
Тогда я содрогаюсь и снова чувствую где-то внутри меня эти ледяные комочки с выгравированными именами. И, мне так жаль, так жаль! Мне жаль, Блейк, что мы не нашли тебя, жаль, что прекратили поиски, и даже жаль, что искать тебя не прекратил Эйвон, мне жаль, что я забыл, чем ты мне нравился и почему я остался с тобой. И я не хочу больше здесь стоять и смотреть на тебя.
Я чувствую, как отступаю назад на два шага, потом ещё на два. И вот я уже вышел в дверь и иду на верхние уровни, ищу путь на улицу, где наступил новый удушливо-жаркий день, который может согреть меня изнутри.
Мне как никогда надо выпить, но сначала необходимо ощутить эту жару. Я стою и поджариваюсь. И наблюдаю за самым красивым восходом, который мне доводилось видеть. Всё вокруг окрашивается в розовые, золотые и голубые тона, и через какое-то время холод отступает.

***
Больше не буду спускаться к Блейку. Не сегодня. Я ищу доктора Николаса и, на этот раз совершенно сознательно, прошу найти для меня любую работу. Как оказалось, работы здесь хватает. Как оказалось, я всё-таки могу работать и одновременно слишком много думать. Но я несколько часов подряд не вижу Эйвона, и это уже хорошо.

***
«Помешай три раза в направлении движения солнца и загадай три желания. Исполнится только одно», – слова мамаши Криссмасс так и звучат у меня в голове.
После обеда – опять это непонятное мясо, на этот раз со смесью каких-то овощей, о происхождении которых я не спрашиваю, просто ем, и мне они нравятся, и снова тот же холодный шипучий напиток – я понимаю, что просто обязан спросить, как идут поиски Тарранта и Сулин.
Сестра Евши, её уменьшенная копия (но даже и она крупнее меня) отслеживает новости в компьютерном зале. Нет, их пока не нашли. И в том квадрате слишком много солдат Федерации и, как они их называют, «легальных» гаудианских патрулей, так что люди Блейка ничего не могут сделать.
Но есть и другие новости. Похоже, генеральное сражение, в которое превратилось наше воссоединение с Блейком, перекинулось и на другие близлежащие станции, затем на несколько небольших городов, а теперь как минимум в одном большом городе, населённом якобы респектабельными гражданами, поднялось довольно крупное восстание. И так совпало, что наблюдателей Высшего Совета, направленных посмотреть, как проходит зачистка, во время этого восстания и пристрелили.
Серьёзный удар по Федерации – на какое-то время выбьет их из колеи.
Подозрительное совпадение, правда же? Я почти на целые сутки забыл о войне. А она по-прежнему идёт. И всегда будет идти. Но война там, где-то, а то, что сделал Эйвон с Блейком, и то, что случилось с нами со всеми – оно здесь.
Война может подождать. У нас и без неё проблем хватает.
После обеда я помогаю Евше вычистить один из самолётов, потом вместе с её сестрой и… Как там его зовут? Да, с Дариэном, занимаюсь починкой оружия, которым они пользовались во время битвы. У меня это хорошо получается, и я это знаю, хотя в глубине души я совсем не испытываю радости от того, что мне пришлось этом научиться. Потом они снова идут проверить каналы связи, послушать новости о боях, новости с других своих баз, посмотреть, нет ли откуда запросов о Блейке, узнать, как продвигаются поиски Тарранта и Сулин. Во всём этом мне не разрешено помогать. Они ничего не имеют против нас, но пока Блейк не разрешит (если он вообще когда разрешит), ни Эйвона, ни меня близко не подпускают к делам, которые сами они называют «деликатными», а я – «опасными».
Я бесцельно брожу по дому, пытаюсь найти себе какое-нибудь занятие, чтобы не идти опять вниз, в медблок, а потом иду вниз, в медблок.
И, угадайте-ка? Правильно. Эйвон уже там.
Он снова возле постели Блейка. Сидит рядом и работает над одной из своих странных ручных машин. Теперь, когда они нашли Орака – всё как обычно, люди, может быть, погибли, один человек точно погиб, а Орак всегда приземляется на четыре лапы, которых у него нет – они принесут его Эйвону, чтобы тот его починил.
Интересно, вернёт он Орака Блейку? Неплохой способ сказать: «Прости за то, что я пытался тебя убить». Особенно если Эйвон по-прежнему молчит, и сказать этого напрямую не может.
Он не поднимает головы. Не уверен, знает ли он, что я здесь. Выглядит он ужасно: волосы спутаны, под глазами мешки, но лицо всё такое же пустое, а руки – гладкие, бледные, без шрамов, и все пальцы на месте – двигаются всё так же неторопливо.
Блейк лежит неподвижно. Так неподвижно, что почти не заметно, что он дышит.
– Эйвон, – я стараюсь говорить обыденным тоном, обращаясь к нему, как другу… ну, или хотя бы как к товарищу по команде, и мне кажется, у меня это получается, но он напрягается и не поворачивается ко мне. – Эйвон, что ты собираешься делать, когда он придёт в себя?
Я так и жду, что он бросит мне в ответ: «Если он придёт в себя». Но, конечно же, он ничего не говорит, и даже не оборачивается.
Я начинаю злиться, сам не знаю почему – нет, конечно же, знаю, но почему именно сейчас?
– Ты собираешься им рассказать, кто на самом деле стрелял в него, или ждёшь, пока он им сам расскажет? Я им не расскажу, ты всегда это знал, правда? Как не рассказал о Малодаре. Я не настолько глуп, чтобы выкинуть тебя в этот шлюз. Хотя бы потому, что я не знаю, что сделают эти люди со мной – вдруг и меня вышвырнут за компанию? Но кто-то должен им рассказать.
У него начинают дрожать руки.
– Ты поэтому не говоришь? Чтобы не пришлось рассказать, что ты сделал? Ты в него стрелял, Эйвон.
Они перестают дрожать.
– Три раза, как сказал доктор. Ты его слышал. Что ты ему скажешь, когда он придёт в себя и спросит почему? Или с ним ты тоже не станешь разговаривать?
Его руки лежат неподвижно. Но он на меня не смотрит. Я не знаю, что творится в его душе, может никогда и не знал, но что бы ни творилось, я ненавижу это.
– Эйвон, – снова повторяю я, – что ты собираешься делать?
Какое-то время он сидит неподвижно, затем поднимает голову и смотрит. Не на меня. На Блейка. И по-прежнему ничего не говорит. Я не знаю, о чём он думает, но вдруг понимаю, что он находится в каком-то своём личном аду, в котором не становится легче от того, что этот ад – творение его собственных рук.
Он всегда был слишком привязан к Блейку. Глупец. Вот почему. Это единственное объяснение. А вслух он это сумеет сказать, только когда в этом его личном аду будут праздновать масленицу.
Чёрт! Мне просто необходимо выпить. Я уже несколько дней не пил. Я поворачиваюсь, чтобы выйти, потому что не могу найти нужные слова, а ненужных слишком много и они рвутся наружу. Но подойдя к двери, я оглядываюсь. Он сидит так же неподвижно, вцепившись обеими руками в свою машинку с такой силой, что суставы на пальцах белеют.

***
Когда я наконец попадаю на кухню, то понимаю, что на этот раз дело серьёзно – без выпивки просто не обойтись.
Дариэн сообщает, что Ноэль – которая искала нашего лётчика и нашу девушку-стрелка – не вернулась, и никто не знает, где она и что с ней случилось.
У доктора Николаса в медблоке произошёл несчастный случай, и он сильно поранил руку. Он поправится, но если сердце Блейка снова откажет, то с ним придётся возиться другим докторам. И они хорошие врачи, но не настолько хороши, как доктор Николас. И после всех трудов, которых им стоило его спасти, Блейк может всё-таки умереть.
Кто-то должен рассказать об этом Эйвону. И этим кем-то, похоже, придётся стать мне.
У Евши закончился ликёр, который она добавляет в свои блюда.
Обед подаётся на большом столе, и на одном конце я вижу несколько мисок с тем самым пудингом с мороженым, который делала Евша – в каждой миске своя ложка, чтобы накладывать себе порцию. Самый последний по цвету темнее остальных, похож на пудинг с черносливом, который делала мамаша Криссмасс, и пахнет настоящими специями, а не суррогатом, к которому я привык. На него-то я и нацеливаюсь. Зачерпываю немного и слизываю с пальца – вкусный и крепкий. Рука, державшая бутылку, похоже, дрогнула. Я не особый любитель пряностей. Они всегда нравились Блейку и, что забавно, Эйвону. Но этот достаточно сладкий, и потому мне нравится.
Если бы желания превращались в кредиты, я стал бы миллионером.
Но и если бы добрые намерения превращались в подарки на день зимнего солнцестояния, то мы постоянно получали бы их на «Освободителе». Все. Даже Эйвон. Мне всегда удавалось отвертеться от преподнесения подарков мамаше Криссмасс – или кому бы то ни было ещё. Да, всегда удавалось отвертеться. Я предпочитаю получать, а не дарить. Ну, да всё равно, день зимнего солнцестояния был позавчера, теперь уже поздно кому-то что-то дарить, даже если бы у меня было, что дарить. У меня остались лишь пустые желания. И большинство из них касаются только меня.
Я думаю о Дэйне, которую убили и похоронили в северном лесу Гауды Прайм. Совсем как Калли, погребённая в том бункере на Терминале.
Я думаю о Тарранте и о Сулин. Они заблудились. Или погибли. И скорее всего, я так и не узнаю, что именно с ними произошло.
Я думаю о Блейке… об Эйвоне…
Я думаю…
Я желаю…
И вдруг я понимаю, что медленно поворачиваю ложку в густой тёмной массе. По ходу движения солнца. Как минимум три раза. И я не помню, загадал ли какое-нибудь желание.
Ну, да ладно, ерунда это всё. Я ставлю миску на стол и отправляюсь обедать вместе с Евшей и её сестрой. Потом мы доедаем пудинги. Они и правда вкусные, даже тот густой, крепкий. Думаю, Блейку бы понравился.

Продолжение в комментариях

URL
Комментарии
2014-09-18 в 05:27 

Kerr Avon
—Avon, this is stupid! —When did that ever stop us?
читать дальше

URL
   

Liberator Logbook

главная